Понедельник суббота


Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня, прижимаясь к самой дороге, зеленел лес, изредка уступая место полянам, поросшим желтой осокою. Солнце садилось уже который час, все никак не могло сесть и висело низко над горизонтом. Машина катилась по узкой дороге, засыпанной хрустящим гравием. Крупные камни я пускал под колесо, и каждый раз в багажнике лязгали и громыхали пустые канистры.

Справа из леса вышли двое, ступили на обочину и остановились, глядя в мою сторону. Один из них поднял руку. Я сбросил газ, их рассматривая. Это были, как мне показалось, охотники, молодые люди, может быть, немного старше меня. Их лица понравились мне, и я остановился. Тот, что поднимал руку, просунул в машину смуглое горбоносое лицо и спросил, улыбаясь:

– Вы нас не подбросите до Соловца?

Второй, с рыжей бородой и без усов, тоже улыбался, выглядывая из-за его плеча. Положительно, это были приятные люди.

– Давайте садитесь, – сказал я. – Один вперед, другой назад, а то у меня там барахло, на заднем сиденье.


– Благодетель! – обрадованно произнес горбоносый, снял с плеча ружье и сел рядом со мной.

Бородатый, нерешительно заглядывая в заднюю дверцу, сказал:

– А можно я здесь немножко того?..

Я перегнулся через спинку и помог ему расчистить место, занятое спальным мешком и свернутой палаткой. Он деликатно уселся, поставив ружье между колен.

– Дверцу прикройте получше, – сказал я.

Все шло, как обычно. Машина тронулась. Горбоносый повернулся назад и оживленно заговорил о том, что много приятнее ехать в легковой машине, чем идти пешком. Бородатый невнятно соглашался и все хлопал и хлопал дверцей. «Плащ подберите, – посоветовал я, глядя на него в зеркало заднего вида. – У вас плащ защемляется». Минут через пять все наконец устроилось. Я спросил: «До Соловца километров десять?» – «Да, – ответил горбоносый. – Или немножко больше. Дорога, правда, неважная – для грузовиков». – «Дорога вполне приличная, – возразил я. – Мне обещали, что я вообще не проеду». – «По этой дороге даже осенью можно проехать». – «Здесь – пожалуй, но вот от Коробца – грунтовая». – «В этом году лето сухое, все подсохло». – «Под Затонью, говорят, дожди», – заметил бородатый на заднем сиденье. «Кто это говорит?» – спросил горбоносый.


aquo;Мерлин говорит». Они почему-то засмеялись. Я вытащил сигареты, закурил и предложил им угощаться. «Фабрика Клары Цеткин, – сказал горбоносый, разглядывая пачку. – Вы из Ленинграда?» – «Да». – «Путешествуете?» – «Путешествую, – сказал я. – А вы здешние?» – «Коренные», – сказал горбоносый. «Я из Мурманска», – сообщил бородатый. «Для Ленинграда, наверное, что Соловец, что Мурманск – одно и то же: Север», – сказал горбоносый. «Нет, почему же», – сказал я вежливо. «В Соловце будете останавливаться?» – спросил горбоносый. «Конечно, – сказал я. – Я в Соловец и еду». – «У вас там родные или знакомые?» – «Нет, – сказал я. – Просто подожду ребят. Они идут берегом, а Соловец у нас – точка рандеву».

Впереди я увидел большую россыпь камней, притормозил и сказал: «Держитесь крепче». Машина затряслась и запрыгала. Горбоносый ушиб нос о ствол ружья. Мотор взревывал, камни били в днище. «Бедная машина», – сказал горбоносый. «Что делать…» – сказал я. «Не всякий поехал бы по такой дороге на своей машине». – «Я бы поехал», – сказал я. Россыпь кончилась. «А, так это не ваша машина», – догадался горбоносый. «Ну, откуда у меня машина! Это прокат». – «Понятно», – сказал горбоносый, как мне показалось, разочарованно.


почувствовал себя задетым. «А какой смысл покупать машину, чтобы разъезжать по асфальту? Там, где асфальт, ничего интересного, а где интересно, там нет асфальта». – «Да, конечно», – вежливо согласился горбоносый. «Глупо, по-моему, делать из машины идола», – заявил я. «Глупо, – сказал бородатый. – Но не все так думают». Мы поговорили о машинах и пришли к выводу, что если уж покупать что-нибудь, так это «ГАЗ-69», вездеход, но их, к сожалению, не продают. Потом горбоносый спросил: «А где вы работаете?» Я ответил. «Колоссально! – воскликнул горбоносый. – Программист! Нам нужен именно программист. Слушайте, бросайте ваш институт и пошли к нам!» – «А что у вас есть?» – «Что у нас есть?» – спросил горбоносый поворачиваясь. «Алдан-3», – сказал бородатый. «Богатая машина, – сказал я. – И хорошо работает?» – «Да как вам сказать…» – «Понятно», – сказал я. «Собственно, ее еще не отладили, – сказал бородатый. – Оставайтесь у нас, отладите…» – «А перевод мы вам в два счета устроим», – добавил горбоносый. «А чем вы занимаетесь?» – спросил я. «Как и вся наука, – сказал горбоносый. – Счастьем человеческим». – «Понятно, – сказал я. – Что-нибудь с космосом?» – «И с космосом тоже», – сказал горбоносый.

aquo;От добра добра не ищут», – сказал я. «Столичный город и приличная зарплата», – сказал бородатый негромко, но я услышал. «Не надо, – сказал я. – Не надо мерять на деньги». – «Да нет, я пошутил», – сказал бородатый. «Это он так шутит, – сказал горбоносый. – Интереснее, чем у нас, вам нигде не будет». – «Почему вы так думаете?» – «Уверен». – «А я не уверен». Горбоносый усмехнулся. «Мы еще поговорим на эту тему, – сказал он. – Вы долго пробудете в Соловце?» – «Дня два максимум». – «Вот на второй день и поговорим». Бородатый заявил: «Лично я вижу в этом перст судьбы – шли по лесу и встретили программиста. Мне кажется, вы обречены». – «Вам действительно так нужен программист?» – спросил я. «Нам позарез нужен программист». – «Я поговорю с ребятами, – пообещал я. – Я знаю недовольных». – «Нам нужен не всякий программист, – сказал горбоносый. – Программисты – народ дефицитный, избаловались, а нам нужен небалованный». – «Да, это сложнее», – сказал я. Горбоносый стал загибать пальцы: «Нам нужен программист: а – небалованный, бэ – доброволец, цэ – чтобы согласился жить в общежитии…» – «Дэ, – подхватил бородатый, – на сто двадцать рублей». – «А как насчет крылышек? – спросил я. – Или, скажем, сияния вокруг головы? Один на тысячу!» – «А нам всего-то один и нужен», – сказал горбоносый. «А если их всего девятьсот?» – «Согласны на девять десятых».


Лес расступился, мы переехали через мост и покатили между картофельными полями. «Девять часов, – сказал горбоносый. – Где вы собираетесь ночевать?» – «В машине переночую. Магазины у вас до которого часа работают?» – «Магазины у нас уже закрыты», – сказал горбоносый. «Можно в общежитии, – сказал бородатый. – У меня в комнате свободная койка». – «К общежитию не подъедешь», – сказал горбоносый задумчиво. «Да, пожалуй», – сказал бородатый и почему-то засмеялся. «Машину можно поставить возле милиции», – сказал горбоносый. «Да ерунда это, – сказал бородатый. – Я несу околесицу, а ты за мной вслед. Как он в общежитие-то пройдет?» – «Д-да, черт, – сказал горбоносый. – Действительно, день не поработаешь – забываешь про все эти штуки». – «А может быть, трансгрессировать его?» – «Ну-ну, – сказал горбоносый. – Это тебе не диван. А ты не Кристобаль Хунта, да и я тоже…»


– Да вы не беспокойтесь, – сказал я. – Переночую в машине, не первый раз.

Мне вдруг страшно захотелось поспать на простынях. Я уже четыре ночи спал в спальном мешке.

– Слушай, – сказал горбоносый, – хо-хо! Изнакурнож!

– Правильно! – воскликнул бородатый. – На Лукоморье его!

– Ей-богу, я переночую в машине, – сказал я.

– Вы переночуете в доме, – сказал горбоносый, – на относительно чистом белье. Должны же мы вас как-то отблагодарить…

– Не полтинник же вам совать, – сказал бородатый.

Мы въехали в город. Потянулись старинные крепкие заборы, мощные срубы из гигантских почерневших бревен, с неширокими окнами, с резными наличниками, с деревянными петушками на крышах. Попалось несколько грязных кирпичных строений с железными дверями, вид которых вынес у меня из памяти полузнакомое слово «лабаз». Улица была прямая и широкая и называлась проспектом Мира. Впереди, ближе к центру, виднелись двухэтажные шлакоблочные дома с открытыми сквериками.

– Следующий переулок направо, – сказал горбоносый.

Я включил указатель поворота, притормозил и свернул направо. Дорога здесь заросла травой, но у какой-то калитки стоял, приткнувшись, новенький «Запорожец». Номера домов висели над воротами, и цифры были едва заметны на ржавой жести вывесок. Переулок назывался изящно: «Ул. Лукоморье». Он был неширок и зажат между тяжелых старинных заборов, поставленных, наверное, еще в те времена, когда здесь шастали шведские и норвежские пираты.


– Стоп, – сказал горбоносый. Я тормознул, и он снова стукнулся носом о ствол ружья. – Теперь так, – сказал он, потирая нос. – Вы меня подождите, а я сейчас пойду и все устрою.

– Право, не стоит, – сказал я в последний раз.

– Никаких разговоров. Володя, держи его на мушке.

Горбоносый вылез из машины и, нагнувшись, протиснулся в низкую калитку. За высоченным серым забором дома видно не было. Ворота были совсем уже феноменальные, как в паровозном депо, на ржавых железных петлях в пуд весом. Я с изумлением читал вывески. Их было три. На левой воротине строго блестела толстым стеклом синяя солидная вывеска с серебряными буквами:

НИИЧАВО

изба на куриных ногах

памятник соловецкой старины

На правой воротине сверху висела ржавая жестяная табличка: «Ул. Лукоморье, д. № 13, Н. К. Горыныч», а под нею красовался кусок фанеры с надписью чернилами вкривь и вкось:

КОТ НЕ РАБОТАЕТ

Администрация

– Какой КОТ? – спросил я. – Комитет Оборонной Техники?

Бородатый хихикнул.

– Вы, главное, не беспокойтесь, – сказал он. – Тут у нас забавно, но все будет в полном порядке.

Я вышел из машины и стал протирать ветровое стекло.


д головой у меня вдруг завозились. Я поглядел. На воротах умащивался, пристраиваясь поудобнее, гигантский – я таких никогда не видел – черно-серый, разводами, кот. Усевшись, он сыто и равнодушно посмотрел на меня желтыми глазами. «Кис-кис-кис», – сказал я машинально. Кот вежливо и холодно разинул зубастую пасть, издал сиплый горловой звук, а затем отвернулся и стал смотреть внутрь двора. Оттуда, из-за забора, голос горбоносого произнес:

– Василий, друг мой, разрешите вас побеспокоить.

Завизжал засов. Кот поднялся и бесшумно канул во двор. Ворота тяжело закачались, раздался ужасающий скрип и треск, и левая воротина медленно отворилась. Появилось красное от натуги лицо горбоносого.

– Благодетель! – позвал он. – Заезжайте!

Я вернулся в машину и медленно въехал во двор. Двор был обширный, в глубине стоял дом из толстых бревен, а перед домом красовался приземистый необъятный дуб, широкий, плотный, с густой кроной, заслоняющей крышу. От ворот к дому, огибая дуб, шла дорожка, выложенная каменными плитами. Справа от дорожки был огород, а слева, посередине лужайки, возвышался колодезный сруб с воротом, черный от древности и покрытый мохом.

Я поставил машину в сторонке, выключил двигатель и вылез. Бородатый Володя тоже вылез и, прислонив ружье к борту, стал прилаживать рюкзак.

– Вот вы и дома, – сказал он.

Горбоносый со скрипом и треском затворял ворота, я же, чувствуя себя довольно неловко, озирался, не зная, что делать.


– А вот и хозяйка! – вскричал бородатый. – По здорову ли, баушка, Наина свет Киевна!

Хозяйке было, наверное, за сто. Она шла к нам медленно, опираясь на суковатую палку, волоча ноги в валенках с галошами. Лицо у нее было темно-коричневое; из сплошной массы морщин выдавался вперед и вниз нос, кривой и острый, как ятаган, а глаза были бледные, тусклые, словно бы закрытые бельмами.

– Здравствуй, здравствуй, внучек, – произнесла она неожиданно звучным басом. – Это, значит, и будет новый программист? Здравствуй, батюшка, добро пожаловать!..

Я поклонился, понимая, что нужно помалкивать. Голова бабки поверх черного пухового платка, завязанного под подбородком, была покрыта веселенькой капроновой косынкой с разноцветными изображениями Атомиума и с надписями на разных языках: «Международная выставка в Брюсселе». На подбородке и под носом торчала редкая седая щетина. Одета была бабка в ватную безрукавку и черное суконное платье.

– Таким вот образом, Наина Киевна! – сказал горбоносый, подходя и обтирая с ладоней ржавчину. – Надо нашего нового сотрудника устроить на две ночи. Позвольте вам представить… м-м-м…

– А не надо, – сказала старуха, пристально меня рассматривая. – Сама вижу. Привалов Александр Иванович, одна тысяча девятьсот тридцать восьмой, мужской, русский, член ВЛКСМ, нет, нет, не участвовал, не был, не имеет, а будет тебе, алмазный, дальняя дорога и интерес в казенном доме, а бояться тебе, бриллиантовый, надо человека рыжего, недоброго, а позолоти ручку, яхонтовый…


– Гхм! – громко сказал горбоносый, и бабка осеклась. Воцарилось неловкое молчание.

– Можно звать просто Сашей… – выдавил я из себя заранее приготовленную фразу.

– И где же я его положу? – осведомилась бабка.

– В запаснике, конечно, – несколько раздраженно сказал горбоносый.

– А отвечать кто будет?

– Наина Киевна!.. – раскатами провинциального трагика взревел горбоносый, схватил старуху под руку и поволок к дому. Было слышно, как они спорят: «Ведь мы же договорились!..» – «…А ежели он что-нибудь стибрит?..» – «Да тише вы! Это же программист, понимаете? Комсомолец! Ученый!..» – «А ежели он цыкать будет?..»

Я стесненно повернулся к Володе. Володя хихикал.

– Неловко как-то, – сказал я.

– Не беспокойтесь – все будет отлично…

Он хотел сказать еще что-то, но тут бабка дико заорала: «А диван-то, диван!..» Я вздрогнул и сказал:

– Знаете, я, пожалуй, поеду, а?

– Не может быть и речи! – решительно сказал Володя. – Все уладится. Просто бабке нужна мзда, а у нас с Романом нет наличных.

– Я заплачу, – сказал я. Теперь мне очень хотелось уехать: терпеть не могу этих так называемых житейских коллизий.

Володя замотал головой.

– Ничего подобного. Вон он уже идет. Все в порядке.

Горбоносый Роман подошел к нам, взял меня за руку и сказал:

– Ну, все устроилось. Пошли.

– Слушайте, неудобно как-то, – сказал я. – Она, в конце концов, не обязана…

Но мы уже шли к дому.

– Обязана, обязана, – приговаривал Роман.

Обогнув дуб, мы подошли к заднему крыльцу. Роман толкнул обитую дерматином дверь, и мы оказались в прихожей, просторной и чистой, но плохо освещенной. Старуха ждала нас, сложив руки на животе и поджав губы. При виде нас она мстительно пробасила:

– А расписочку чтобы сейчас же!.. Так, мол, и так: принял, мол, то-то и то-то от такой-то, каковая сдала вышеуказанное нижеподписавшемуся…

Роман тихонько взвыл, и мы вошли в отведенную мне комнату. Это было прохладное помещение с одним окном, завешенным ситцевой занавесочкой. Роман сказал напряженным голосом:

– Располагайтесь и будьте как дома.

Старуха из прихожей сейчас же ревниво осведомилась:

– А зубом оне не цыкают?

Роман, не оборачиваясь, рявкнул:

– Не цыкают! Говорят вам – зубов нет.

– Тогда пойдем, расписочку напишем…

Роман поднял брови, закатил глаза, оскалил зубы и потряс головой, но все-таки вышел. Я осмотрелся. Мебели в комнате было немного. У окна стоял массивный стол, накрытый ветхой серой скатертью с бахромой, перед столом – колченогий табурет. Возле голой бревенчатой стены помещался обширный диван, на другой стене, заклеенной разнокалиберными обоями, была вешалка с какой-то рухлядью (ватники, вылезшие шубы, драные кепки и ушанки). В комнату вдавалась большая русская печь, сияющая свежей побелкой, а напротив в углу висело большое мутное зеркало в облезлой раме. Пол был выскоблен и покрыт полосатыми половиками.

За стеной бубнили в два голоса: старуха басила на одной ноте, голос Романа повышался и понижался. «Скатерть, инвентарный номер двести сорок пять…» – «Вы еще каждую половицу запишите!..» – «Стол обеденный…» – «Печь вы тоже запишете?..» – «Порядок нужен… Диван…»

Я подошел к окну и отдернул занавеску. За окном был дуб, больше ничего не было видно. Я стал смотреть на дуб. Это было, видимо, очень древнее растение. Кора была на нем серая и какая-то мертвая, а чудовищные корни, вылезшие из земли, были покрыты красным и белым лишайником. «И еще дуб запишите!» – сказал за стеной Роман. На подоконнике лежала пухлая засаленная книга, я бездумно полистал ее, отошел от окна и сел на диван. И мне сейчас же захотелось спать. Я подумал, что вел сегодня машину четырнадцать часов, что не стоило, пожалуй, так торопиться, что спина у меня болит, а в голове все путается, что плевать мне, в конце концов, на эту нудную старуху, и скорей бы все кончилось и можно было бы лечь и заснуть…

– Ну вот, – сказал Роман, появляясь на пороге. – Формальности окончены. – Он помотал рукой с растопыренными пальцами, измазанными чернилами. – Наши пальчики устали: мы писали, мы писали… Ложитесь спать. Мы уходим, а вы спокойно ложитесь спать. Что вы завтра делаете?

– Жду, – вяло ответил я.

– Где?

– Здесь. И около почтамта.

– Завтра вы, наверное, не уедете?

– Завтра вряд ли… Скорее всего – послезавтра.

– Тогда мы еще увидимся. Наша любовь впереди. – Он улыбнулся, махнул рукой и вышел. Я лениво подумал, что надо было бы его проводить и попрощаться с Володей, и лег. Сейчас же в комнату вошла старуха. Я встал. Старуха некоторое время пристально на меня глядела.

– Боюсь я, батюшка, что ты зубом цыкать станешь, – сказала она с беспокойством.

– Не стану я цыкать, – сказал я утомленно. – Я спать стану.

– И ложись, и спи… Денежки только вот заплати и спи…

Я полез в задний карман за бумажником.

– Сколько с меня?

Старуха подняла глаза к потолку.

– Рубль положим за помещение… Полтинничек за постельное белье – мое оно, не казенное. За две ночи выходит три рубли… А сколько от щедрот накинешь – за беспокойство, значит, – я уж и не знаю…

Я протянул ей пятерку.

– От щедрот пока рубль, – сказал я. – А там видно будет.

Старуха живо схватила деньги и удалилась, бормоча что-то про сдачу. Не было ее довольно долго, и я уже хотел махнуть рукой и на сдачу, и на белье, но она вернулась и выложила на стол пригоршню грязных медяков.

– Вот тебе и сдача, батюшка, – сказала она. – Ровно рублик, можешь не пересчитывать.

– Не буду пересчитывать, – сказал я. – Как насчет белья?

– Сейчас постелю. Ты выйди во двор, прогуляйся, а я постелю.

Я вышел, на ходу вытаскивая сигареты. Солнце наконец село, и наступила белая ночь. Где-то лаяли собаки. Я присел под дубом на вросшую в землю скамеечку, закурил и стал смотреть на бледное беззвездное небо. Откуда-то бесшумно появился кот, глянул на меня флюоресцирующими глазами, затем быстро вскарабкался на дуб и исчез в темной листве. Я сразу забыл о нем и вздрогнул, когда он завозился где-то наверху. На голову мне посыпался мусор. «Чтоб тебя…» – сказал я вслух и стал отряхиваться. Спать хотелось необычайно. Из дому вышла старуха, не замечая меня, побрела к колодцу. Я понял это так, что постель готова, и вернулся в комнату.

Вредная бабка постелила мне на полу. Ну уж нет, подумал я, запер дверь на щеколду, перетащил постель на диван и стал раздеваться. Сумрачный свет падал из окна, на дубе шумно возился кот. Я замотал головой, вытряхивая из волос мусор. Странный это был мусор, неожиданный: крупная сухая рыбья чешуя. Колко спать будет, подумал я, повалился на подушку и сразу заснул.

Источник: librebook.me

Фильм появился, когда роман существовал только в виде первой части — «Суета вокруг дивана». Молодой программист Привалов подбрасывает двух друзей до провинциального города Соловца. Новые знакомые приглашают его в НИИ, в котором работают, и устраивают на ночь к знакомой старухе. Вскоре Привалов начинает замечать странные вещи: в колодце у старухи живет русалка, зеркало разговаривает, хозяйский кот рассказывает сказки, а диван, на котором спит герой, почему-то очень интересует нескольких эксцентричных людей… Всю эту историю создатели фильма перенесли на экран практически дословно, с минимальными отклонениями в сюжете и диалогах. Претензий к самому сюжету нет (за исключением подчеркнутой совковости, которой у Стругацких не было и быть не могло), а вот об оформлении следует поговорить особо.

Первое, что бросается в глаза — декорации. Может, из-за нехватки средств, может, из-за желания придать фильму сказочности и сюрреализма, пейзажные декорации абсолютно не реалистичны — бумажные экраны, разрисованные по-детски примитивными набросками домов, деревьев, машин и прочего. Вероятно, с этой же целью кот-сказочник Василий и русалка выглядят, как герои кукольных советских мультиков. Живые актеры и вполне реалистичная машина Привалова на этом фоне смотрятся неестественно — обычные люди, попавшие в сказку. Получилось достаточно своеобразно и, пожалуй, не так плохо, но оценить такую находку способен не каждый. Интерьерные декорации, кстати, больше похожи на настоящие — обычная изба, обычный институт.

Следует сказать пару слов и об актерах. Актеры в большинстве своем подобраны неплохо и почти всех можно представить в соответствующих образах (за исключением слишком уж интеллигентного Витьки Корнеева). Но в образы актеры вошли не слишком основательно, так что играют посредственно, не особо вникая в суть переживаний своих героев. Единственный, кто относительно прилично сыгран — замдиректора НИИЧАВО Модест Матвеевич. Он действительно выглядит как властный и при этом фантастически невежественный бюрократ из книги Стругацких. Также привлекает внимание старуха Наина Киевна, выполненная в лучших традициях советских фильмов-сказок — типичная такая баба-яга в лохмотьях, с платком на голове и бородавками. В общем, претензия на гротеск, но не такая, как у Стругацких (там она была еще колоритнее), а в сторону классического образа, к тому моменту прочно устоявшегося в кино и живописи. Об остальных актерах сказать особо нечего — неоправданно серые, плохо запоминающиеся исполнители ярких ролей.

В целом, несмотря на близость к первоисточникам и ухищрения с декорациями и спецэффектами передать дух книги у создателей фильма не получилось. Может, дело было в том, что тогдашний советский кинематограф еще не дорос до серьезного фэнтези, может, просто неудачно выбрали режиссера — так или иначе, кино получилось неважное, недостойное оригинальной книги. Хотя вышедшие через двадцать лет «Чародеи» оказались гораздо хуже…

Вывод: экранизация слабенькая, но с честной, пускай даже не самой удачной попыткой что-то изобразить. За эту попытку и близость к первоисточнику фильм заслуживает слабенькую троечку, не более того.

3 из 10

Источник: www.kinopoisk.ru

По рассказу Бориса Стругацкого, в начале 1960-х годов его хорошая знакомая Н. А. Свенцицкая разыграла его, утверждая, что в ленинградском Доме Книги продаётся новая книга Эрнеста Хемингуэя «Понедельник начинается в субботу». Придуманное ею название понравилось Стругацким своей глубокой афористичностью, и впоследствии они использовали его для своей повести.

Прототипы персонажей

Известно, что ряд персонажей повести «списаны» авторами с реальных людей, однако Стругацкие избегали раскрывать их имена («Мы всегда предпочитали не распространяться о прототипах наших героев. Далеко не каждому нравится быть прототипом»). Тем не менее, Борис Стругацкий подтвердил в ответах онлайн-интервью[4] следующие соответствия:
Профессор Выбегалло — главным прототипом профессора Выбегалло был Трофим Лысенко, второстепенным — Александр Казанцев, а также один из уборщиков в Пулковской обсерватории.
Янус Полуэктович Невструев — директор Пулковской обсерватории Александр Александрович Михайлов.
Фёдор Симеонович Киврин — прототипом этого персонажа был Иван Антонович Ефремов.

В повести регулярно цитируются (впрямую и «раскавыченно») известные литературные произведения. Вот несколько примеров:
Названия второй и третьей частей повести — «Суета сует» и «Всяческая суета» — отсылают к Екклесиасту: «Суета суетствий, рече екклесиаст, суета суетствий, всяческая суета» (Еккл. 1, 2, цитата по церковнославянской Библии).
Первая фраза повести «Я приближался к месту моего назначения» является также фразой из повести Пушкина «Капитанская дочка». Такое начало, по воспоминаниям Александра Щербакова, было принято в близкой к Стругацким писательской среде начала 1960-х как знак того, что текст не является вполне серьёзным[19].
Сцена, в которой голодный Привалов читает описания различных трапез в «книге-перевёртыше», вероятно, является отсылкой[источник не указан 331 день] к сцене из «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил» Салтыкова-Щедрина, в которой голодные генералы читают «Московские ведомости»
Представление о внешности Джузеппе Бальзамо Саша Привалов почерпнул из повести Алексея Толстого «Граф Калиостро» («…по Толстому, граф был жирен и очень неопрятен на вид…»).
Пародийный образ Мерлина авторы создавали не на основе обширной мифологии классической Артурианы, а оттолкнувшись от сатирического изображения этого персонажа в романе Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». В «Понедельнике…» Мерлин рассказывает «осовремененную» версию того же сюжета об обретении Артуром волшебного меча, что и в романе Твена (в котором этот рассказ также использован как цитата из «Смерти Артура» Томаса Мэлори — кн. 1, часть I, гл. 25).
Саваоф Баалович О́дин.
Имя Саваоф взято из текста Ветхого Завета и восходит к одному из ивритских имён Бога «אלוהי צבאות» («Элоhей Цваот»: «Бог воинств»—др.ивр.).
Бааль (Ваал) — древнее семитское божество, святилище которого находилось на месте современной Кедронской долины в Иерусалиме.
Один — верховное божество в германо-скандинавской мифологии.
Все французские выражения, которыми к месту и не к месту козыряет Выбегалло, почерпнуты им (и, конечно, авторами) из романа Льва Толстого «Война и мир».
В описании ковра-самолёта упоминается черкес, «обнимающий младую черкешенку на фоне соплеменных гор» — это ироничная отсылка к стихотворению Лермонтова «Спор»: «Как-то раз перед толпою соплеменных гор…» и т. д.
«Парадоксальное» определение счастья Магнуса Фёдоровича Редькина «Счастливей всех шуты, дураки, сущеглупые и нерадивые, ибо укоров совести они не знают, призраков и прочей нежити не страшатся, боязнью грядущих бедствий не терзаются, надеждой будущих благ не обольщаются» является парафразом из 35 главы «Похвального слова глупости» Эразма Роттердамского[20].
В эпизоде на полигоне момент «свёртки пространства» («…ползёт, заворачиваясь вовнутрь, край горизонта…») напрямую отсылает к «Откровению» Иоанна: «И небо скрылось, свившись как свиток» (Откр. 6, 14).
В эпизоде «путешествия в описываемое будущее» пародируются штампы научной фантастики. Часть текста содержит явные отсылки к роману А. Колпакова «Гриада» (1960), в частности «пантеон», в котором погружённые в анабиоз женщины ожидают улетевших космонавтов. «Увечный звездолётчик» и «Железный диктатор из Малого Магелланова облака» взяты из повести Олеся Бердника «Пути титанов»; в этой повести также присутствует «пантеон». «Даже самый последний землепашец имел не менее трёх рабов» — почти точная цитата из «Утопии» Томаса Мора. Крадущиеся пионеры с томиками Шекспира — намёк либо на книги Адамова «Тайна двух океанов» и «Победители недр», либо на рассказ Олеся Бердника «Марсианские „зайцы“». Мимоходом помянутое слово «Эоэлла» пришло в текст из романа Казанцева «Внуки Марса», который, что особо интересно, был опубликован под одной обложкой с «Путями титанов» — альманах «Мир приключений» за 1962 год, что свидетельствует о том, что у Стругацких под руками случился именно этот конкретный том, когда они набирали базу для своей пародии.
В произведении действуют и упоминаются персонажи и предметы русских сказок, фольклорных и мифологических произведений; несмотря на это повествование носит скорее подчёркнуто бытовой, чем сказочный характер.
Авгуры — традиционно занимаются предсказаниями
Вурдалаки — согласно глоссарию, «Маги, вставшие по тем или иным причинам на путь абстрактного зла»
Василий, говорящий кот — «Кот учёный» из пролога поэмы Пушкина «Руслан и Людмила»
Гекатонхейры — сторукие пятидесятиголовые великаны, сыновья верховного бога Урана (неба) и Геи (земли): Бриарей, Котт и Гиес. В книге живут в виварии НИИЧАВО , иногда привлекаются для общих работ в качестве грузчиков
Гидра — согласно глоссарию, «реально существующая многоголовая рептилия, дочь З. Горыныча и плезиозаврихи из озера Лох-Несс»
Говорящая щука — щука из русской народная сказки «По щучьему велению»
Голем — согласно глоссарию, «один из первых кибернетических роботов»
Гомункулус — «искусственное человекоподобное существо, используют для биомеханического моделирования»
Гномы — согласно глоссарию, «большинство гномов — это забытые и сильно усохшие дубли»
Демоны Максвелла — швейцары, «всю жизнь они занимались открыванием и закрыванием дверей»
Джинны — согласно глоссарию, «почти все джинны являются дублями царя Соломона и современных ему магов»
Домовые — согласно глоссарию, «это либо вконец опустившиеся маги, не поддающиеся перевоспитанию, либо помеси гномов с некоторыми домашними животными»
Змей Горыныч — в НИИЧАВО используется для опытов («Сам З. Горыныч был заперт в старой котельной…»)
Кербер Псоевич Дёмин, завкадрами
Кощей Бессмертный — «содержался он в бесконечном предварительном заключении, пока велось бесконечное следствие по делу о бесконечных его преступлениях»
Лев Бен Бецалель — предположительно прототипом образа послужил Махараль из Праги
«Молот ведьм» — реально существующая книга
Оборотень — согласно глоссарию, «человек, способный превращаться в некоторых животных»
Оракул — «„Соловецкий оракул“ — это небольшая тёмная комната, где уже много лет проектируется установить мощную электронно-счётную машину для мелких прорицаний»
Пифии — «очень много курят и занимаются общей теорией предсказаний»
Янус Полуэктович Невструев — единый в двух лицах директор института. Получил своё имя от Я́нуса (лат. Ianus, от ianua — «дверь») — в римской мифологии — двуликий бог дверей, входов, выходов, различных проходов, а также всяческих начинаний и начал во времени

Источник: MyBook.ru


You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.